сказка для 7-й главы
Jun. 5th, 2011 08:21 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
grajo_cheСказка про Сердце Прометея
Давным-давно, когда мир был совершенно не похож на тот, что сейчас, жили-были на свете боги и люди. И жил-был Прометей. Прометей не был ни богом, ни человеком. Он был сам по себе.
Боги жили на вершине священной горы Олимп, а люди ютились в хижинах у её подножья. Боги не знали смерти и жили вечно; люди же рождались и умирали, зачастую не успевая увидеть детей своих детей. Боги были здоровыми, сильными и красивыми; люди были слабы и всю свою жизнь страдали от болезней, и самого крепкого из них боги могли сломать как тростинку. Боги проводили жизнь в пирах и всевозможных развлечениях; люди вставали на заре и работали до поздней ночи, и придя домой, в изнеможении валились на жёсткое ложе. Боги сытно ели и сладко пили, ни в чём себе не отказывая; люди питались хлебом, который сами же и вырастили, и запивали его речной водой.
Боги властвовали над людьми, а люди беспрекословно им подчинялись.
Только Прометей ни над кем не властвовал и никому не подчинялся. Он был бессмертен, как боги, но предпочитал работу безделью, а скромность – роскоши. Он жил как раз посередине между богами и людьми, в глубокой пещере на склоне Олимпа.
Боги ценили Прометея за старые боевые заслуги, когда тот помог им в войне с титанами, и потому Прометей был частым гостем у них в чертогах. Иногда он присутствовал и на пирах, устраиваемых во дворце Зевса-громовержца. На пиру он, как правило, скромно усаживался на дальнем углу стола и, почти не принимая участия в застольных беседах, тихо пил подносимые ему нектар и амброзию, а в конце трапезы вставал, и, поблагодарив хозяев за гостеприимство, так же тихо и незаметно удалялся к себе в пещеру.
Как бы ни были вкусны яства, которыми потчевали Прометея на Олимпе, как бы ни были к нему радушны боги, восседавшие за столом, всегда чужим ощущал себя Прометей на олимпийском пиру. С печалью обозревал он царившее вокруг веселье, и гнетущее чувство не покидало его. Он думал о том, что в эту минуту, когда они все пируют над облаками, там, внизу, под горой, сотни людей умирают от голода, и некому накормить их, и не шевельнётся ничего в сердце пирующих при взгляде на их страдания.
Прометей не мог избавиться от своей привязанности к людям. Он помогал им, чем только мог, он учил их наукам и ремёслам, он лечил их и рассказывал им удивительные истории у ночного костра, и вход в его пещеру был всегда открыт для страждущих и нуждающихся.
Люди же в ответ любили и уважали Прометея как родного отца, и если бы он запросил у них что-то взамен за своб помощь, они бы исполнили любую его просьбу. Но Прометей никогда ничего не просил взамен – он знал, что ему нечего взять у людей, кроме их собственных жизней. И он также сознавал, что сколько бы ни делал он для людей добра, даже от сотой доли невзгод не избавит он их, и тяжко было ему при мысли об этом.
Хоть и привечаем был Прометей на Олимпе, но в тягость были ему визиты наверх. В душе он питал неприязнь ко всем богам и богиням: к кровожадному Аресу, к развратной Афродите, к изнеженным снобам Аполлону и Артемиде, к лживому и бессовестному Гермесу, к высокомерной Афине Палладе, к пьянице Дионису, к жестокой и сумасбродной Гере и к властолюбивому Зевсу-громовержцу, беспощадного к любому, кто осмелится хоть слово молвить ему наперекор. Лишь к одному из богов Прометей относился с уважением и симпатией – к хромому Гефесту, богу кузнечного ремесла, так как он был единственным из олимпийцев, кто не гнушался тяжёлой работы.
Бывая на Олимпе, Прометей никогда не упускал случая заглянуть к товарищу в его кузницу – там, где Гефест неустанно мастерил всё новое оружие и предметы роскоши, от которых захватывало дух. Прометей охотно помогал Гефесту, которому из-за хромоты подчас тяжело было таскать груды металла. Часто они трудились так вдвоём – Гефест ковал, а Прометей раздувал меха и завороженно глядел на жаркое, буйное пламя, тщетно пытавшееся вырваться из огромной печи бога-кузнеца.
«Вот огонь, – думал Прометей, – согревающий и ранящий, созидающий и разрушающий, дарующий жизнь и сеящий смерть. Какая сила таится в нём! И вот этот огонь, что мог бы осчастливить весь мир, обречён быть узником на Олимпе и покорно служить его обитателям».
Казалось, он мог любоваться огнём вечно.
– Cкажи, – обратился как-то Прометей к Гефесту, – почему ты прячешь у себя это чудо природы – огонь? Ведь если поделиться им, например, с людьми, он бы стольким мог облегчить жизнь. Разве ты не хочешь прославиться как благодетель человечества?
– Никак нельзя, – вздохнул Гефест, опуская тяжёлый молот и вытирая пот со лба. – Огонь принадлежит олимпийцам и более никому, сам громовержец запретил мне делиться им с кем-либо. Даже другим богам я не могу отдать его в пользование. Но они и не просят – все мне доверяют, и знают, что я умею управляться с огнём лучше любого из них. Так что, – заключил Гефест, – о людях и не говори даже. Им вообще нельзя знать, что огонь существует.
– Но почему? – удивлённо спросил Прометей.
– Какой же ты недалёкий! – рассмеялся Гефест. – Огонь и люди… ну это… люди с огнём… ну подумай, как это будет нелепо выглядеть! Они же совершенно не знают, как им пользоваться. Только подумай, что может произойти, если огонь вдруг попадёт в руки к людям, каких глупостей они могу понаделать. Ещё чего доброго, пожгут друг друга, вот и весь сказ.
– А мы их научим с ним обращаться! – стал настаивать Прометей. – Ты и я. Всё расскажем, покажем, что да как.
– Нет, нет, – замотал головой Гефест. – И не уговаривай даже. Просто… нельзя это. И давай на этом закончим.
Прометей стало досадно, что всегда отзывчивый Гефест неожиданно оказался столь упорен в вопросе, который, казалось ему самому, не стоил и выеденного яйца.
«Не понимаю, что на него нашло, – размышлял Прометей по дороге домой. – Эти запреты… Какая несуразица. Сдаётся мне, это просто обыкновенное Зевесово самодурство. Подарить огонь людям – ведь это проще простого! Что им мешает? Неужели они не могут хоть раз сделать людям доброе? Всё только и знают, что карать и собирать жертвоприношения.»
После одного из пиршеств, когда шумная компания богов разделилась на несколько партий по интересам, и между ними полились ленивые беседы, Прометей осторожно затронул тему огня, пользуясь тем, что окружающие были настроены добродушно и непритязательно.
Услышав слова Прометея, Арес, сидевший рядом с ним, громогласно рассмеялся.
– Ха-ха-ха! Рассмешил, рассмешил ты меня, братец, благодарствую, – похлопал он титана по плечу. – Огонь – людям, ха-ха-ха! Этим-то слабакам!
– Тупицам! – хихикнул Гермес.
– Ничтожествам, – с гордой улыбкой молвила Афина Паллада.
– Быдлу, – пожал плечами Аполлон.
– К тому же страшно уродливому, – томно произнесла Афродита, соблазнительно растянувшись на ложе из роз.
– Друг мой, – промолвил Арес, по-отечески кладя растерянному Прометею руку на плечо, – позволь, я тебе кое-что объясню. Я вижу, ты не совсем понимаешь, что такое люди. Этим гнидам нельзя давать никаких поблажек. Иначе они сразу отобьются от рук. Вот как их нужно держать, – Арес распрямил перед Прометеем свою широкую ладонь и крепко сжал её в кулак. – В ежовых рукавицах, друг мой! И никак иначе.
– Люди, они почти как овцы, – весело подхватил Гермес, – такие же безмозглые, покорные и трусливые. Знай себе паси и следи, чтоб не разбегались. Ну и стричь, конечно, не забывай! – со смехом прибавил он, потирая руки.
Прометей сидел совершенно подавленный.
– Мне очень жаль вас разочаровывать, мой друг, – промолвила Афина, – но поверьте мне, вы выбрали неудачный объект для сочувствия. Люди недостойны даже жалости, не говоря уже о уважении, и, прошу простить меня, дорогая Афродита, любви.
– Но я встречал много достойных среди людей, – попробовал возразить Прометей. Я видел людей открытых, честных и даже мудрых, не чуждых науке и искусству…
– Искусству?! – возмутился Аполлон. – Да как вы смеете, любезный! Искусство является исключительно моей прерогативой. Хотел бы я посмотреть на человека, которому взбрело бы в голову «заниматься искусством». Да я бы прикончил этого наглеца не задумываясь! Это бы осквернило моё божественное призвание. Искусство и люди – несовместимы, зарубите себе это на носу!
– О чём речь, дети мои? – откликнулся со своего ложа сам Зевс Всемогущий, жестом приказав удалиться Пану, развлекавшего его игрой на свирели.
Когда Зевсу поведали предмет спора, он захохотал так, что чаши с нектаром пошатнулись и упали со стола, разливая по ковру драгоценную жидкость. Отдышавшись, он пристально взглянул на Прометея и лицо его посерьёзнело.
– Я тебе кое-что объясню, – сказал Зевс. – То, что ты встречал людей, обладающих некими достоинствами – это, конечно, возможно. Я сам иногда встречал таковых (в основном женского пола). Но это не даёт тебе права проникаться к ним участием. По крайней мере, пока ты принимаем здесь как равный. Пока ты бессмертен – ты принадлежишь к нашему кругу.
– Но почему? – спросил Прометей.
– Потому что, – строгим голосом ответил Громовержец, – потому что всеми достоинствами может обладать человек, всеми, кроме одного – власти. Власть принадлежит лишь нам, богам. И лишь власть или её отсутствие определяет ценность всего живого на земле. Мораль, справедливость и прочие сопли, которые так любят пережёвывать малохольные философы – всё это ничто по сравнению с властью, ибо тот, кто властен, может не считаться ни с чем. И поскольку мы, боги, властны, мы сами определяем, что есть мораль, а что справедливость. Это мы проносимся на колесницах по свету так, что вековые дубы клонятся вершинами к земле, а волны расступаются, обнажая перед нами морское дно. И люди, к которым ты относишься с такой нежностью – не более, чем пыль под копытами наших коней. Так устроен мир. Одни призваны править, а другие подчиняться. И как безраздельна наша власть, так беспрекословно и человеческое подчинение. Этого не можешь изменить ни ты, ни я, даже если бы я захотел. Таков закон, не мы его установили, и не нам его нарушать.
– Что же тогда огонь? – тихо спросил Прометей.
– Если бессмертие – символ нашей власти, – отвечал Зевс, то огонь есть её средоточие. Если к людям в руки попадёт огонь, существующий миропорядок будет низвергнут. Что в этом случае произойдёт – даже я затрудняюсь представить. Мойры, вот они лучше меня умеют угадывать будущее, можешь их спросить как-нибудь на досуге. Но, конечно, ничего хорошего ждать не придётся. Особенно, – добавил он, зловеще глядя Прометею прямо в глаза, – особенно тому, кто вздумает по недомыслию передать огонь людям. Его будут ждать страшные муки. Как предателя.
Прометей кивнул, да так и остался со склонённой головой, погружённый в тяжёлые мысли. Пир завершился в молчании.
Вечером он как обычно зашёл к Гефесту. Друзья также молча поздоровались. В печи мерцало пламя, а Гефест и Прометей сидели в тишине друг напротив друга, словно осмысливая недосказанное между ними. Гефест всё качал головой и наконец вымолвил:
– Зря, ох, зря ты затеял этот разговор. Не покидает меня чувство, что это твой последний пир на Олимпе. Не любит Зевс вольнодумцев. Посеял ты подозрение в его душе своими вопросами.
– Разве я ставил под сомнение власть Громовержца? – возразил Прометей. – Что с того, что я лишь пожелал узнать больше о предмете, мной неизведанном?
– Знать больше, чем тебе положено, – грустно усмехнулся Гефест, – это и есть вольнодумство.
– Да, – горько сказал Прометей. – Весело у вас на пирах, но не думай, что я буду тосковать, если меня отлучат от них, не думай, что я буду выпрашивать у кого-нибудь милости. Лучше честное одиночество у себя в пещере, чем удушливое веселье в обществе деспотов и лицемеров, обуянных гордыней.
– Перестань, перестань! – возмутился Гефест. – Ты и меня, чего доброго, в деспоты запишешь! Над кем я деспот?
– Не был бы ты деспотом, – упрямо твердил Прометей, – ты бы давно уже поделился огнём с людьми.
– И впасть навечно в немилость к Зевсу? Этого ты мне желаешь?
– Ты сын Зевса. Не стал бы он тебя строго наказывать.
– Плохо, плохо ты знаешь Громовержца. Немногим он милосерднее Кроноса, своего отца, который живыми ел родных детей, чтоб те не отняли у него трон. Ну, а за мироздание не страшишься? Ты уже забыл, что сказал тебе Владыка?
– Так ты надеешься меня вразумить? – рассмеялся Прометей. – Ведь ты веришь в эти россказни ещё меньше, чем я!
– Ну всё, покончим на этом! – рассерженный Гефест встал со скамьи и захлопнул дверцу печки, как будто испугавшись, что огонь в самом деле вот-вот вырвется из своего плена. – Иначе вход тебе будет заказан не только к Зевсу, но и в мою кузницу. Если хочешь, чтобы мы остались добрыми друзьями, ты прекратишь эти разговоры. Раз и навсегда.
Прометей вздохнул и, поднявшись, молча прошествовал к выходу.
– Чего стоит наша дружба, – сказал он вдруг, обернувшись перед самой дверью, – если даже нас с тобой она не в силах согреть?..
Как-то раз Прометей спустился а землю, чтобы повидать одного из своих друзей, крестьянина, жившего на отшибе глухой деревни, на берегу ручья. Прометей уважал этого крестьянина за трудолюбие и за то, что тот никогда не унывал, какие бы напасти не приходилось ему терпеть на своём веку. Крестьянина же приводило в неприкрытый восторг одно то, что столь могущественное создание не чурается его общества, всячески благоволит ему и старается облегчить ему бремя земной жизни.
Добравшись до землянки крестьянина, Прометей застал его в печали сидящим под оливой, с которой недавно осыпались последние листья. Увидев титана, человек тут же поднялся и поклонился ему до земли.
– Что случилось, друг мой? – спросил Прометей. – Сколько раз я заходил к тебе, и первый раз ты не встречаешь меня улыбкой.
– Прости, о титан, – ответил крестьянин, не поднимая головы. – Видно, боги решили повесить мне по камню на оба уголка рта. Первый раз в жизни постигла меня невзгода, которую я не могу побороть.
– Расскажи же мне, в чём она, – потребовал Прометей.
– Мой единственный сын тяжело болен, – со вздохом сказал крестьянин. – Каких только знахарей я не приводил в дом, но все оказались бессильны его исцелить. Лишь одна старуха сказала, что есть одно средство, способное ему помочь – горячий настой из цветов астрафельпизы. Астрафельпизу я нашёл, но как заставить её цвести на исходе осени? И даже если мне каким-то чудом удастся добыть её цветы – как приготовить из них настой, не имея огня? И я, и мой отец, и дед, не знали другой пищи кроме сырой, и иного питья кроме холодной воды из ручья, что ты видишь перед собой. Видно, на мне суждено прерваться нашему роду – не спасти мне сына, – промолвил крестьянин и горько заплакал.
Прометей подошёл к нему и обнял за плечи.
– Не печалься, – сказал он. – Покажи мне для начала, где растёт астрафельпиза.
Они пришли на опушку леса, и крестьянин быстро нашёл растение среди прочих, почти неотличимых от него. Прометей сложил руки над поникшим стеблем астрафельпизы и что-то зашептал, полузакрыв глаза. Тут же стебель взвился к небесам, вдоль него выступили голубоватые листья, и наконец на верхушке появился бутон. Он креп и разрастался с каждым мигом и вот – о, чудо! – бутон раскрылся, явив миру огромный ярко-синий цветок неземной красоты. От изумления крестьянин не мог вымолвить ни слова. Прометей же пересел к другому стеблю и проделал над ним то же самое, потом к третьему, и так далее, пока перед ним не образовалась целая охапка драгоценных цветов.
Крестьянин припал к ногам Прометея, не зная, как отблагодарить своего благодетеля. Прометей с доброй усмешкой поднял его и сказал:
– Теперь у тебя есть цветы астрафельпизы. Принеси их домой и высуши.
– О величайший из титанов! – воскликнул бедный крестьянин. – Если ты способен на такое чудо, то может, ты сможешь дать мне хоть искру божественного пламени, чтобы разжечь очаг и приготовить настой?
Прометей с грустью покачал головой.
– Нет, друг мой, – ответил он. – Даровать растению лишнюю весну для меня задача по силам, но огонь не в моём ведении. Как и тебе, не дано мне к нему прикоснуться.
Крестьянин понимающе кивнул.
– Я благодарен тебе и за это по гроб жизни, – сказал он Прометею. – Может, мне самому удастся что-нибудь придумать, чтобы сварить из этих лепестков снадобье и спасти жизнь моему сыну. Я всегда буду счастлив увидеть тебя снова.
С тяжелым сердцем Прометей вернулся домой. Всю ночь провёл он без сна, медленно бродя из угла в угол по своему мрачному жилищу, скрестив руки на груди. Наконец он встал перед входом в пещеру, и когда первый луч солнца озарил его суровое лицо, он принял решение.
Он спустился к подножию горы, нарвал там немного сонной травы, высушил её на солнце и затем истёр в порошок. Дождавшись сумерек, он поднялся на Олимп и направился в кузницу Гефеста.
Гефест искренне обрадовался его приходу. Он не любил ссор и ещё больше не хотел терять старого друга, а между тем, с их последней встречи прошло уже больше недели.
– Я рад, что между нами нет больше размолвок, – сказал он после того, как они с Прометеем обнялись. – Может, я тоже был неправ с тобой. Знаешь ведь, какой у нас, стариков, занудный нрав.
– Нет, что ты, – горячо возразил Прометей, – это я виноват перед тобой. Я глупо повёл себя тогда.
– Чепуха, чепуха, – Гефест похлопал его по плечу. – Садись, друг мой, и угощайся чем душа пожелает.
– Спасибо, друг, – ответил с поклоном титан, – но совестно мне ублажать себе брюхо, когда с товарища градом льётся пот. Не угодно ли тебе будет, чтобы я на время сменил тебя у наковальни?
– Сказать по правде, я действительно немного притомился, – согласился Гефест, утирая пот со лба. – Будь добр, смени меня, пока не зажгутся все звёзды, а я пойду выпью чего-нибудь освежающего.
– Разреши, друг, развести тебе того вина, которое я давно ещё принёс тебе в подарок, –промолвил Прометей, принимая из рук друга огромный молот. – У тебя до сих пор стоит непочатая амфора.
– Что ж, разведи, – кивнул с улыбкой Гефест, – Любопытно узнать, может ли оно сравниться с олимпийским нектаром.
Прометей открыл амфору, налил из неё в кубок вина, затем налил столько же воды, и размешивая вино с водой, незаметно кинул в кубок щепоть сонной травы. После чего он поднёс вино Гефесту, а сам взялся за молот и принялся доделывать громоздкую цепь, выковывая звенья и замыкая их одно за другим. Чтобы было нескучно за работой, он стал тихо напевать:
Вот бы узнать мне, кому цепь сия укрощеньем послужит!
Вепрю ли дикому, льву иль киту, Океана любимцу?
Гефест, потягивая вино, услышал его пение и отвечал так:
Знать мне сие не дано самому, смастерившему узы,
Твёрдо скажу лишь одно: коль есть цепь, то найдётся и пленник.
Вскоре Гефеста начал одолевать сон, и говорил он Прометею так:
Рано ко мне утешитель Морфей заглянул, проскользнув невидимкой,
Много работы ещё предстоит совершить мне сегодня.
Прометей же, улыбнувшись про себя, отвечал:
Дни твои вечны, и вечен твой труд, как прибрежные волны;
Что за беда, если чуть отдохнёшь? ведь всегда будет завтра.
Я же, твой скромный помощник и друг, облегчу тебе бремя,
Лишь отпросись у Морфея раздуть мне меха напоследок.
Гефест с трудом поднялся со скамьи, но не успел он и сделать несколько шагов по направлению к мехам, как в бессилии опустился он на каменный пол и тут же захрапел. Прометей, кинув на него взгляд, осторожно подошёл к мехам сам и как следует их раздул. Затем он вернулся к наковальне, и за считанные минуты докончил работу. Замкнув последнее звено, титан опустил цепь в чан с холодной водой, и, вытащив, рванул её что есть силы поперёк груди, но ни единое звено не дало слабину.
─ Да не упрекнёшь ты меня, пробудившись, что я плохо тебе помог! ─ рассмеялся Прометей. ─ Ещё послужит эта цепь к твоей славе, о друг мой.
Но крепко спящий Гефест ничего не мог ответить ему. Тогда Прометей подошёл к печи и с минуту постоял возле неё, вглядываясь в языки пламени и пытаясь прочитать в них свою судьбу. Затем медленно протянул он руку в самый огонь и достал один из этих языков. Неугасимое пламя заметалось по его ладони, прожигая её до костей, но титан неумолимо сжал кулак, закрыв ему путь на свободу, и так вышел из кузницы.
Как призрак, пронёсся он вниз по склону Олимпа, едва касаясь земли ногами, и не успела ещё белокурая Селена воссесть на вершине небосклона, как домчался он до цели. Гулко постучал Прометей в знакомую дверь. Крестьянин встал с ложа и не понимая спросонья, что случилось, отворил дверь своему благодетелю. Только он раскрыл рот, чтобы спросить Прометея, что привело его в столь поздний час, как взору его предстало то, чего ему не доводилось видеть никогда в жизни. Титан разжал кулак, и всю землянку осветило неистовое, мечущееся пламя. Крестьянин в страхе рухнул на колени и только что не зарыл в голову в землю, боясь ослепнуть, но Прометей могучей рукой поднял его с земли и поднёс огонь прямо к его лицу.
─ Смотри, ─ промолвил титан, ─ вот то, что исцелит твоего сына.
Вдвоём они смастерили посреди землянки нечто вроде очага, и спустя час снадобье было готово. Крестьянин, весь в волнении, разбудил больного сына и дрожащими руками поднёс к его рту чашу с горячей похлёбкой. Ребёнок было заплакал, но по настоянию отца выпил всё. Крестьянин с облегчением вздохнул и уселся в углу.
─ Теперь, - тихо сказал он, глядя на засыпающего сына, ─ если только старуха меня не обманула, то через день он уже будет здоров.
Прометей ничего ему не ответил. Он пристально смотрел на костёр, горевший на полу и огромные тени, отбрасываемые им на стены.
─ Что мне делать с твоим даром, о благодетель, когда я вылечу моего сына? ─ робко спросил его крестьянин. ─ Велишь ли ты мне потушить его и не рассказывать о случившемся ни единой живой душе?
Прометей покачал головой и ответил:
─ Я могу повелеть тебе лишь то, что ты сам захочешь исполнить, ибо я не бог, но всего лишь титан. Делай, как считаешь нужным. Но только помни: если ты выберешь хранить огонь, нелегко придётся тебе ─ так же, как и любому другому из людей, кому он достанется.
И сказав это, Прометей встал и вышел.
Придя домой, он в бессилии повалился на жёсткое ложе и проспал до следующего вечера. Проснувшись, он высунулся из пещеры и, сжав брови, внимательно осмотрел всю землю, расстилавшуюся от подножья Олимпа до самого горизонта. Всюду царила первозданная тьма, и лишь там, откуда вернулся он прошлой ночью, мерцал бледный, еле заметный свет. И понял Прометей, что не решился крестьянин избавиться от огня. Ночь провёл титан в раздумьях, а наутро, как ни в чём ни бывало, поднялся на вершину священной горы, и посетил Гефеста (не заметившего, естественно, какой-либо пропажи), и заглянул к Музам, и даже сыграл с Гермесом в кости – словом вёл себя, как и прежде, как будто ничего не произошло. Лишь когда снова на землю опустилась ночь, Прометей возвратился к себе и стоя у входа в пещеру, опять вперил глаза во тьму. И увидел уже Прометей не один, а два мерцающих огонька вдали. И следующий день провёл титан точно так же, и на исходе него снова внимательно осмотрел землю, и увидел уже пять огоньков, а ещё через день – десять. И продолжалось так ещё с месяц, пока целое море огней не предстало пред взором Прометея однажды ночью, и подходили эти огни к самому подножью Олимпа, и доходили до горизонта, и исчезали за ним. Тогда добрался Прометей до горизонта, и увидел он, что и за ним, продолжается цепь огней, и ищет себе путь к горизонту следующему. Тогда Прометей вернулся к себе в пещеру и более уже не осматривал землю перед сном.
Боги же веселились и пировали на вершине Олимпа, и не ведали о том, что вершилось под ними. Но вот настал день, когда пришла пора Зевсу-громовержцу взойти на свою колесницу и показать пред людьми силу верховного бога, чтобы не забывали они в сердце своём, кто хозяин над ними. И взял Зевс пучок молний, и промчался по небу, окружённый чёрными тучами. И не успел он подыскать место, куда собирался бросить первую молнию, как вдруг увидел он под собой россыпь огоньков и чуть не выронил от неожиданности поводья.
─ Как! ─ в гневе воскликнул Зевс. ─ Огонь у людей? Невозможно!
Вихрем обрушился он на землю, разметал, растоптал все жилища вместе с их обитателями, глянул вокруг - и увидел, что повсюду на земле мерцали такие же огоньки. И понял тогда Громовержец, что случилось непоправимое.
В то время сидел Прометей в пещере и, как прочие люди, грелся у самодельного костра. И когда заслышал он, как рвёт и мечет повелитель надземного мира, титан догадался, что замысел его наконец раскрыт, и недолго осталось ему ждать зловещих Эриний.
«Нет, не жаль мне себя, ─ подумал Прометей, с грустью глядя на костёр, который вот-вот должен был угаснуть. ─ Жалко будет, если боги отнимут у людей мой дар, и уже не останется у них надежды на жизнь лучшую».
Поразмыслил титан, и когда последний, одинокий язык пламени заметался на конце недогоревшей ветки, протянул Прометей руку, взял его, раскрыл себе грудь и вложил себе огонь в самое сердце. Ибо знал он, что бессмертен, и сердце его никогда не перестанет биться, а значит, и огонь в нём никогда не перестанет пылать.
Тогда, не теряя времени, полетел он снова к людям, и начал обходить все места, где побывал разгневанный Зевс, и везде, где тот с яростью тушил огонь, Прометей доставал его из сердца и возжигал снова. И вышли к нему люди, и говорили ему:
─ Зачем стараешься ты, о титан? Ведь всё равно вернётся Зевс и затушит огонь снова, а нас лишит жизни. Только горе нам от этого огня.
─ Что ж, ─ отвечал Прометей. ─ Если хотите жить без огня, как раньше, то нечего мне тут делать, правда ваша.
И уходил, оставив их в холоде.
Но были и другие, что выходили к Прометею и говорили ему:
─ Подскажи, о титан, как сделать нам, чтобы посеять пламя снова? Ибо мы видим, как стараешься ты ради нас, и одинок, и мы хотим быть тебе подмогой. Если ты вложил огонь в сердце своё, то вложи его и в наши сердца, и вместе мы сделаем огонь неугасимым.
И осмотрел Прометей вышедших к нему, и сказал так:
─ Только большое сердце способно вместить огонь. Да подойдут ко мне те, у кого большое сердце.
И подошли к нему по одному из ста, и каждому из них Прометей раскрыл грудь и вложил по частице того огня, что пылал в сердце у него самого. И стиснув зубы и подняв голову, разошлись эти люди по земле и сеяли везде огонь, как и он. Прометей же летел и летел дальше, стремясь развеять огонь по всему свету, пока возмездие богов не настигло его
Зевс же был неумолим. Он вызвал к себе Гермеса и повелел ему натак;
─ Собери зверей в лесах, рыб в морях, горных орлов и подземных червей, возьми само Солнце и Луну в помощники, ищи днём и ночью, допрашивай, угрожай, пытай, истребляй тысячами, но найди и приведи сюда святотатца, живого или мёртвого, чтоб ответил он сполна за свои злодеяния!
И Гермес обулся в крылатые сандалии, и быстрее ветра помчался исполнять волю Громовержца. И вот наконец нашёл он в далёком краю Прометея, в бессилии опустившегося на придорожный камень.
─ А, вот и ты! ─ торжествующе воскликнул Гермес. ─ Ведь я так и знал! Кому бы ещё хватило наглости украсть огонь из-под носа у самого Зевса? Воистину, даже меня, покровителя воров, ты превзошёл в искусстве воровства. Что ж, завидую и преклоняюсь, о титан!
И Гермес со смехом поклонился ему до земли.
─ Не сравнивай себя со мной, ─ сказал Прометей, не глядя на него, ─ ибо ты всегда воровал, чтобы насладиться за счёт чужих страданий; я же своим воровством другим принёс счастье, а себя обрёк на муки.
─ Ты мог располагать всем тем, что и боги, ─ насупился Гермес. ─ Ты мог быть равным нам, но ты выбрал людей. Так что не жди от меня утешений. Вставай, и я поведу тебя на Олимп.
─ Не надо мне ни охраны, ни провожатых, ─ ответил Прометей. ─ Наутро я сам предстану перед троном Громовержца, и пусть он выберет для меня кару, какую ему будет угодно. То что было предназначено мне, я уже совершил.
И Гермес, хотя не верил никому, а тем паче самому себе, оставил Прометея с твёрдой уверенностью в том, что тот поступит, как и сказал.
И едва взошла заря, как Прометей был уже на Олимпе. И встретили его три эриннии, лица которых были скрыты капюшонами, и проводили его в зал, где на троне восседал сам Зевс, повелитель всего живого на земле.
─ Нет такого наказания, которого бы ты не заслужил, ─ промолвил Зевс, ─ ибо ты предал не только меня, но и весь мир. Ты нарушил изначальную гармонию этого мира, и её уже никто не сможет воссоздать.
─ Разве гармония в том, ─ спросил Прометей, ─ чтобы одни вечно радовались жизни, заставляя других её проклинать?
─ Да, ─ ответил ему Зевс, ─ и в этом тоже, но увы, тебе не хватило разума, чтобы это понять. Чтобы понять, почему небо голубое, а земля черна. И что если окунуть небо в землю, то земля не станет светлее, и лишь небо потеряет свою чистоту.
─ А может, ─ усмехнулся Прометей, ─ пока не притянешь небо к земле, не поймёшь, что оно кажется нам таким чистым и прекрасным лишь потому, что далеко, а коль рассмотреть поближе, так оно, не ровен час, окажется грязнее навоза…
─ Уведите его отсюда, живо! ─ заорал Громовержец, ударив скипетром так, что пол пошёл трещинами. ─ Клянусь, больше я не перемолвлюсь с тобой ни словом, жалкий вор! Теперь мой верный орёл позаботиться о тебе. Уведите его и пусть Гефест, мой нерадивый сын, оставит его прикованным между небом и землёй ─ ведь всё равно ни здесь, ни там он не почувствует себя на своём месте!
И эриннии увели Прометея, и довели его до самого краю света, до страны Гипербореев, и там, посредине отвесной скалы, которая, словно копьё, пронзала облака, Гефест со слезами на глазах стал приковывать друга к холодному камню.
─ Узнаю эту цепь! ─ воскликнул Прометей, следя за его работой. ─ Так вот для кого она предназначалась! Ну что ж, испытаем её на прочность, теперь уже как следует ─ как-никак целая вечность впереди.
─ Перестань, заклинаю тебя! ─ взмолился Гефест. ─ Только подумать, я, творящий над тобой расправу, плачу, а ты, обречённый на вечные муки, смеешь шутить! Лучше бы ты сейчас просил у Зевса прощения, может, он и смилостивился бы над тобой.
─ Нет, никогда, ─ отвечал Прометей. ─ Ведь ты сам знаешь, что это бесполезно. Да и не за что мне просить прощёния. Я сделал то, что должен был сделать, и если бы был предо мною сейчас огонь, то я бы не колеблясь украл его снова.
─ Несчастный! ─ сказал Гефест. ─ Ведь ты так и не достиг того, чего хотел ─ ты не принёс людям счастье, а себя погубил. Во имя чего?
─ Отставить разговоры! ─ строго оборвала его старшая из эринний. ─ Заканчивай уже и пойдём обратно. И у нас, и у тебя ещё много дел на сегодня.
─ Я принёс им счастье, ─ с трудом вымолвил Прометей, так как цепь стянула ему шею, не давая опуститься. ─ Я принёс, только немногие из них познали его…
И окончив работу, удалился безутешный Гефест, и улетели сумрачные эриннии. Но недолго Прометей коротал время в одиночестве ─ вскоре прилетел к нему чёрный как смоль Орёл, преданный спутник Громовержца, всегда готовый исполнить любое его поручение. Орёл сел на камень, достал какие-то записи и, послюнявя коготь, принялся их листать.
─ Тэк-с, ─ заговорил Орёл, ─ ну что сказать… Плохи твои дела, очень плохи. А ведь самое плохое – что ведь во всём только ты сам, только сам виноват. Ведь к тебе же все как к своему относились. Как к родному. Как к облечённому, так сказать, доверием. И что в результате? Взял и всё испортил. И себе жизнь испортил, и другим.
Прометей же молчал и улыбался солнцу.
─ Так что делать нечего, ─ продолжал Орёл. ─ Ты уж не обессудь.
И он набросился на Прометея, и что есть силы ударил его клювом в грудь, а клюв у Орла был словно топор. Потоком хлынула кровь из груди титана, и обнажилось всё, что было внутри неё. С торжествующим клёкотом ударил Орёл Прометея в самое сердце, но тут посыпались искры, и он кубарем полетел на землю.
─ Караул! ─ закричал Орёл, катаясь от боли по земле. ─ О боги, как жжётся! Мерзавец, ты у меня за это поплатишься!
И Орёл снова напал на Прометея, и стал терзать его со всей яростью, разрывая в клочья мышцы и дробя кости железным клювом, но ни звука не издавал титан, и лишь сильнее разгорался огонь в сердце его. И как ни тщился Орёл вырвать сердце из груди Прометея, чтобы потушить злосчастное пламя, каждый раз он с воем отлетал от своей жертвы, зарывшись дымящимся клювом в перья.
И чудным образом, как только Орёл отрывался от пытки, зарастали на Прометее все нанесённые им раны. И огонь в его сердце горел и горел, придавая ему сил снова и снова, и как вечна пытка, так же вечно и пламя, и так же вечен сам Прометей.
И каждый из тех, в чьём сердце горит огонь, не знает страха и никогда не теряет надежды. Ибо он знает, что единожды зажжённый, огонь сей неугасим, и даже после смерти того, кто носит огонь в сердце своём, он будет гореть и дальше, освещая нам путь в ночи.
Давным-давно, когда мир был совершенно не похож на тот, что сейчас, жили-были на свете боги и люди. И жил-был Прометей. Прометей не был ни богом, ни человеком. Он был сам по себе.
Боги жили на вершине священной горы Олимп, а люди ютились в хижинах у её подножья. Боги не знали смерти и жили вечно; люди же рождались и умирали, зачастую не успевая увидеть детей своих детей. Боги были здоровыми, сильными и красивыми; люди были слабы и всю свою жизнь страдали от болезней, и самого крепкого из них боги могли сломать как тростинку. Боги проводили жизнь в пирах и всевозможных развлечениях; люди вставали на заре и работали до поздней ночи, и придя домой, в изнеможении валились на жёсткое ложе. Боги сытно ели и сладко пили, ни в чём себе не отказывая; люди питались хлебом, который сами же и вырастили, и запивали его речной водой.
Боги властвовали над людьми, а люди беспрекословно им подчинялись.
Только Прометей ни над кем не властвовал и никому не подчинялся. Он был бессмертен, как боги, но предпочитал работу безделью, а скромность – роскоши. Он жил как раз посередине между богами и людьми, в глубокой пещере на склоне Олимпа.
Боги ценили Прометея за старые боевые заслуги, когда тот помог им в войне с титанами, и потому Прометей был частым гостем у них в чертогах. Иногда он присутствовал и на пирах, устраиваемых во дворце Зевса-громовержца. На пиру он, как правило, скромно усаживался на дальнем углу стола и, почти не принимая участия в застольных беседах, тихо пил подносимые ему нектар и амброзию, а в конце трапезы вставал, и, поблагодарив хозяев за гостеприимство, так же тихо и незаметно удалялся к себе в пещеру.
Как бы ни были вкусны яства, которыми потчевали Прометея на Олимпе, как бы ни были к нему радушны боги, восседавшие за столом, всегда чужим ощущал себя Прометей на олимпийском пиру. С печалью обозревал он царившее вокруг веселье, и гнетущее чувство не покидало его. Он думал о том, что в эту минуту, когда они все пируют над облаками, там, внизу, под горой, сотни людей умирают от голода, и некому накормить их, и не шевельнётся ничего в сердце пирующих при взгляде на их страдания.
Прометей не мог избавиться от своей привязанности к людям. Он помогал им, чем только мог, он учил их наукам и ремёслам, он лечил их и рассказывал им удивительные истории у ночного костра, и вход в его пещеру был всегда открыт для страждущих и нуждающихся.
Люди же в ответ любили и уважали Прометея как родного отца, и если бы он запросил у них что-то взамен за своб помощь, они бы исполнили любую его просьбу. Но Прометей никогда ничего не просил взамен – он знал, что ему нечего взять у людей, кроме их собственных жизней. И он также сознавал, что сколько бы ни делал он для людей добра, даже от сотой доли невзгод не избавит он их, и тяжко было ему при мысли об этом.
Хоть и привечаем был Прометей на Олимпе, но в тягость были ему визиты наверх. В душе он питал неприязнь ко всем богам и богиням: к кровожадному Аресу, к развратной Афродите, к изнеженным снобам Аполлону и Артемиде, к лживому и бессовестному Гермесу, к высокомерной Афине Палладе, к пьянице Дионису, к жестокой и сумасбродной Гере и к властолюбивому Зевсу-громовержцу, беспощадного к любому, кто осмелится хоть слово молвить ему наперекор. Лишь к одному из богов Прометей относился с уважением и симпатией – к хромому Гефесту, богу кузнечного ремесла, так как он был единственным из олимпийцев, кто не гнушался тяжёлой работы.
Бывая на Олимпе, Прометей никогда не упускал случая заглянуть к товарищу в его кузницу – там, где Гефест неустанно мастерил всё новое оружие и предметы роскоши, от которых захватывало дух. Прометей охотно помогал Гефесту, которому из-за хромоты подчас тяжело было таскать груды металла. Часто они трудились так вдвоём – Гефест ковал, а Прометей раздувал меха и завороженно глядел на жаркое, буйное пламя, тщетно пытавшееся вырваться из огромной печи бога-кузнеца.
«Вот огонь, – думал Прометей, – согревающий и ранящий, созидающий и разрушающий, дарующий жизнь и сеящий смерть. Какая сила таится в нём! И вот этот огонь, что мог бы осчастливить весь мир, обречён быть узником на Олимпе и покорно служить его обитателям».
Казалось, он мог любоваться огнём вечно.
– Cкажи, – обратился как-то Прометей к Гефесту, – почему ты прячешь у себя это чудо природы – огонь? Ведь если поделиться им, например, с людьми, он бы стольким мог облегчить жизнь. Разве ты не хочешь прославиться как благодетель человечества?
– Никак нельзя, – вздохнул Гефест, опуская тяжёлый молот и вытирая пот со лба. – Огонь принадлежит олимпийцам и более никому, сам громовержец запретил мне делиться им с кем-либо. Даже другим богам я не могу отдать его в пользование. Но они и не просят – все мне доверяют, и знают, что я умею управляться с огнём лучше любого из них. Так что, – заключил Гефест, – о людях и не говори даже. Им вообще нельзя знать, что огонь существует.
– Но почему? – удивлённо спросил Прометей.
– Какой же ты недалёкий! – рассмеялся Гефест. – Огонь и люди… ну это… люди с огнём… ну подумай, как это будет нелепо выглядеть! Они же совершенно не знают, как им пользоваться. Только подумай, что может произойти, если огонь вдруг попадёт в руки к людям, каких глупостей они могу понаделать. Ещё чего доброго, пожгут друг друга, вот и весь сказ.
– А мы их научим с ним обращаться! – стал настаивать Прометей. – Ты и я. Всё расскажем, покажем, что да как.
– Нет, нет, – замотал головой Гефест. – И не уговаривай даже. Просто… нельзя это. И давай на этом закончим.
Прометей стало досадно, что всегда отзывчивый Гефест неожиданно оказался столь упорен в вопросе, который, казалось ему самому, не стоил и выеденного яйца.
«Не понимаю, что на него нашло, – размышлял Прометей по дороге домой. – Эти запреты… Какая несуразица. Сдаётся мне, это просто обыкновенное Зевесово самодурство. Подарить огонь людям – ведь это проще простого! Что им мешает? Неужели они не могут хоть раз сделать людям доброе? Всё только и знают, что карать и собирать жертвоприношения.»
После одного из пиршеств, когда шумная компания богов разделилась на несколько партий по интересам, и между ними полились ленивые беседы, Прометей осторожно затронул тему огня, пользуясь тем, что окружающие были настроены добродушно и непритязательно.
Услышав слова Прометея, Арес, сидевший рядом с ним, громогласно рассмеялся.
– Ха-ха-ха! Рассмешил, рассмешил ты меня, братец, благодарствую, – похлопал он титана по плечу. – Огонь – людям, ха-ха-ха! Этим-то слабакам!
– Тупицам! – хихикнул Гермес.
– Ничтожествам, – с гордой улыбкой молвила Афина Паллада.
– Быдлу, – пожал плечами Аполлон.
– К тому же страшно уродливому, – томно произнесла Афродита, соблазнительно растянувшись на ложе из роз.
– Друг мой, – промолвил Арес, по-отечески кладя растерянному Прометею руку на плечо, – позволь, я тебе кое-что объясню. Я вижу, ты не совсем понимаешь, что такое люди. Этим гнидам нельзя давать никаких поблажек. Иначе они сразу отобьются от рук. Вот как их нужно держать, – Арес распрямил перед Прометеем свою широкую ладонь и крепко сжал её в кулак. – В ежовых рукавицах, друг мой! И никак иначе.
– Люди, они почти как овцы, – весело подхватил Гермес, – такие же безмозглые, покорные и трусливые. Знай себе паси и следи, чтоб не разбегались. Ну и стричь, конечно, не забывай! – со смехом прибавил он, потирая руки.
Прометей сидел совершенно подавленный.
– Мне очень жаль вас разочаровывать, мой друг, – промолвила Афина, – но поверьте мне, вы выбрали неудачный объект для сочувствия. Люди недостойны даже жалости, не говоря уже о уважении, и, прошу простить меня, дорогая Афродита, любви.
– Но я встречал много достойных среди людей, – попробовал возразить Прометей. Я видел людей открытых, честных и даже мудрых, не чуждых науке и искусству…
– Искусству?! – возмутился Аполлон. – Да как вы смеете, любезный! Искусство является исключительно моей прерогативой. Хотел бы я посмотреть на человека, которому взбрело бы в голову «заниматься искусством». Да я бы прикончил этого наглеца не задумываясь! Это бы осквернило моё божественное призвание. Искусство и люди – несовместимы, зарубите себе это на носу!
– О чём речь, дети мои? – откликнулся со своего ложа сам Зевс Всемогущий, жестом приказав удалиться Пану, развлекавшего его игрой на свирели.
Когда Зевсу поведали предмет спора, он захохотал так, что чаши с нектаром пошатнулись и упали со стола, разливая по ковру драгоценную жидкость. Отдышавшись, он пристально взглянул на Прометея и лицо его посерьёзнело.
– Я тебе кое-что объясню, – сказал Зевс. – То, что ты встречал людей, обладающих некими достоинствами – это, конечно, возможно. Я сам иногда встречал таковых (в основном женского пола). Но это не даёт тебе права проникаться к ним участием. По крайней мере, пока ты принимаем здесь как равный. Пока ты бессмертен – ты принадлежишь к нашему кругу.
– Но почему? – спросил Прометей.
– Потому что, – строгим голосом ответил Громовержец, – потому что всеми достоинствами может обладать человек, всеми, кроме одного – власти. Власть принадлежит лишь нам, богам. И лишь власть или её отсутствие определяет ценность всего живого на земле. Мораль, справедливость и прочие сопли, которые так любят пережёвывать малохольные философы – всё это ничто по сравнению с властью, ибо тот, кто властен, может не считаться ни с чем. И поскольку мы, боги, властны, мы сами определяем, что есть мораль, а что справедливость. Это мы проносимся на колесницах по свету так, что вековые дубы клонятся вершинами к земле, а волны расступаются, обнажая перед нами морское дно. И люди, к которым ты относишься с такой нежностью – не более, чем пыль под копытами наших коней. Так устроен мир. Одни призваны править, а другие подчиняться. И как безраздельна наша власть, так беспрекословно и человеческое подчинение. Этого не можешь изменить ни ты, ни я, даже если бы я захотел. Таков закон, не мы его установили, и не нам его нарушать.
– Что же тогда огонь? – тихо спросил Прометей.
– Если бессмертие – символ нашей власти, – отвечал Зевс, то огонь есть её средоточие. Если к людям в руки попадёт огонь, существующий миропорядок будет низвергнут. Что в этом случае произойдёт – даже я затрудняюсь представить. Мойры, вот они лучше меня умеют угадывать будущее, можешь их спросить как-нибудь на досуге. Но, конечно, ничего хорошего ждать не придётся. Особенно, – добавил он, зловеще глядя Прометею прямо в глаза, – особенно тому, кто вздумает по недомыслию передать огонь людям. Его будут ждать страшные муки. Как предателя.
Прометей кивнул, да так и остался со склонённой головой, погружённый в тяжёлые мысли. Пир завершился в молчании.
Вечером он как обычно зашёл к Гефесту. Друзья также молча поздоровались. В печи мерцало пламя, а Гефест и Прометей сидели в тишине друг напротив друга, словно осмысливая недосказанное между ними. Гефест всё качал головой и наконец вымолвил:
– Зря, ох, зря ты затеял этот разговор. Не покидает меня чувство, что это твой последний пир на Олимпе. Не любит Зевс вольнодумцев. Посеял ты подозрение в его душе своими вопросами.
– Разве я ставил под сомнение власть Громовержца? – возразил Прометей. – Что с того, что я лишь пожелал узнать больше о предмете, мной неизведанном?
– Знать больше, чем тебе положено, – грустно усмехнулся Гефест, – это и есть вольнодумство.
– Да, – горько сказал Прометей. – Весело у вас на пирах, но не думай, что я буду тосковать, если меня отлучат от них, не думай, что я буду выпрашивать у кого-нибудь милости. Лучше честное одиночество у себя в пещере, чем удушливое веселье в обществе деспотов и лицемеров, обуянных гордыней.
– Перестань, перестань! – возмутился Гефест. – Ты и меня, чего доброго, в деспоты запишешь! Над кем я деспот?
– Не был бы ты деспотом, – упрямо твердил Прометей, – ты бы давно уже поделился огнём с людьми.
– И впасть навечно в немилость к Зевсу? Этого ты мне желаешь?
– Ты сын Зевса. Не стал бы он тебя строго наказывать.
– Плохо, плохо ты знаешь Громовержца. Немногим он милосерднее Кроноса, своего отца, который живыми ел родных детей, чтоб те не отняли у него трон. Ну, а за мироздание не страшишься? Ты уже забыл, что сказал тебе Владыка?
– Так ты надеешься меня вразумить? – рассмеялся Прометей. – Ведь ты веришь в эти россказни ещё меньше, чем я!
– Ну всё, покончим на этом! – рассерженный Гефест встал со скамьи и захлопнул дверцу печки, как будто испугавшись, что огонь в самом деле вот-вот вырвется из своего плена. – Иначе вход тебе будет заказан не только к Зевсу, но и в мою кузницу. Если хочешь, чтобы мы остались добрыми друзьями, ты прекратишь эти разговоры. Раз и навсегда.
Прометей вздохнул и, поднявшись, молча прошествовал к выходу.
– Чего стоит наша дружба, – сказал он вдруг, обернувшись перед самой дверью, – если даже нас с тобой она не в силах согреть?..
Как-то раз Прометей спустился а землю, чтобы повидать одного из своих друзей, крестьянина, жившего на отшибе глухой деревни, на берегу ручья. Прометей уважал этого крестьянина за трудолюбие и за то, что тот никогда не унывал, какие бы напасти не приходилось ему терпеть на своём веку. Крестьянина же приводило в неприкрытый восторг одно то, что столь могущественное создание не чурается его общества, всячески благоволит ему и старается облегчить ему бремя земной жизни.
Добравшись до землянки крестьянина, Прометей застал его в печали сидящим под оливой, с которой недавно осыпались последние листья. Увидев титана, человек тут же поднялся и поклонился ему до земли.
– Что случилось, друг мой? – спросил Прометей. – Сколько раз я заходил к тебе, и первый раз ты не встречаешь меня улыбкой.
– Прости, о титан, – ответил крестьянин, не поднимая головы. – Видно, боги решили повесить мне по камню на оба уголка рта. Первый раз в жизни постигла меня невзгода, которую я не могу побороть.
– Расскажи же мне, в чём она, – потребовал Прометей.
– Мой единственный сын тяжело болен, – со вздохом сказал крестьянин. – Каких только знахарей я не приводил в дом, но все оказались бессильны его исцелить. Лишь одна старуха сказала, что есть одно средство, способное ему помочь – горячий настой из цветов астрафельпизы. Астрафельпизу я нашёл, но как заставить её цвести на исходе осени? И даже если мне каким-то чудом удастся добыть её цветы – как приготовить из них настой, не имея огня? И я, и мой отец, и дед, не знали другой пищи кроме сырой, и иного питья кроме холодной воды из ручья, что ты видишь перед собой. Видно, на мне суждено прерваться нашему роду – не спасти мне сына, – промолвил крестьянин и горько заплакал.
Прометей подошёл к нему и обнял за плечи.
– Не печалься, – сказал он. – Покажи мне для начала, где растёт астрафельпиза.
Они пришли на опушку леса, и крестьянин быстро нашёл растение среди прочих, почти неотличимых от него. Прометей сложил руки над поникшим стеблем астрафельпизы и что-то зашептал, полузакрыв глаза. Тут же стебель взвился к небесам, вдоль него выступили голубоватые листья, и наконец на верхушке появился бутон. Он креп и разрастался с каждым мигом и вот – о, чудо! – бутон раскрылся, явив миру огромный ярко-синий цветок неземной красоты. От изумления крестьянин не мог вымолвить ни слова. Прометей же пересел к другому стеблю и проделал над ним то же самое, потом к третьему, и так далее, пока перед ним не образовалась целая охапка драгоценных цветов.
Крестьянин припал к ногам Прометея, не зная, как отблагодарить своего благодетеля. Прометей с доброй усмешкой поднял его и сказал:
– Теперь у тебя есть цветы астрафельпизы. Принеси их домой и высуши.
– О величайший из титанов! – воскликнул бедный крестьянин. – Если ты способен на такое чудо, то может, ты сможешь дать мне хоть искру божественного пламени, чтобы разжечь очаг и приготовить настой?
Прометей с грустью покачал головой.
– Нет, друг мой, – ответил он. – Даровать растению лишнюю весну для меня задача по силам, но огонь не в моём ведении. Как и тебе, не дано мне к нему прикоснуться.
Крестьянин понимающе кивнул.
– Я благодарен тебе и за это по гроб жизни, – сказал он Прометею. – Может, мне самому удастся что-нибудь придумать, чтобы сварить из этих лепестков снадобье и спасти жизнь моему сыну. Я всегда буду счастлив увидеть тебя снова.
С тяжелым сердцем Прометей вернулся домой. Всю ночь провёл он без сна, медленно бродя из угла в угол по своему мрачному жилищу, скрестив руки на груди. Наконец он встал перед входом в пещеру, и когда первый луч солнца озарил его суровое лицо, он принял решение.
Он спустился к подножию горы, нарвал там немного сонной травы, высушил её на солнце и затем истёр в порошок. Дождавшись сумерек, он поднялся на Олимп и направился в кузницу Гефеста.
Гефест искренне обрадовался его приходу. Он не любил ссор и ещё больше не хотел терять старого друга, а между тем, с их последней встречи прошло уже больше недели.
– Я рад, что между нами нет больше размолвок, – сказал он после того, как они с Прометеем обнялись. – Может, я тоже был неправ с тобой. Знаешь ведь, какой у нас, стариков, занудный нрав.
– Нет, что ты, – горячо возразил Прометей, – это я виноват перед тобой. Я глупо повёл себя тогда.
– Чепуха, чепуха, – Гефест похлопал его по плечу. – Садись, друг мой, и угощайся чем душа пожелает.
– Спасибо, друг, – ответил с поклоном титан, – но совестно мне ублажать себе брюхо, когда с товарища градом льётся пот. Не угодно ли тебе будет, чтобы я на время сменил тебя у наковальни?
– Сказать по правде, я действительно немного притомился, – согласился Гефест, утирая пот со лба. – Будь добр, смени меня, пока не зажгутся все звёзды, а я пойду выпью чего-нибудь освежающего.
– Разреши, друг, развести тебе того вина, которое я давно ещё принёс тебе в подарок, –промолвил Прометей, принимая из рук друга огромный молот. – У тебя до сих пор стоит непочатая амфора.
– Что ж, разведи, – кивнул с улыбкой Гефест, – Любопытно узнать, может ли оно сравниться с олимпийским нектаром.
Прометей открыл амфору, налил из неё в кубок вина, затем налил столько же воды, и размешивая вино с водой, незаметно кинул в кубок щепоть сонной травы. После чего он поднёс вино Гефесту, а сам взялся за молот и принялся доделывать громоздкую цепь, выковывая звенья и замыкая их одно за другим. Чтобы было нескучно за работой, он стал тихо напевать:
Вот бы узнать мне, кому цепь сия укрощеньем послужит!
Вепрю ли дикому, льву иль киту, Океана любимцу?
Гефест, потягивая вино, услышал его пение и отвечал так:
Знать мне сие не дано самому, смастерившему узы,
Твёрдо скажу лишь одно: коль есть цепь, то найдётся и пленник.
Вскоре Гефеста начал одолевать сон, и говорил он Прометею так:
Рано ко мне утешитель Морфей заглянул, проскользнув невидимкой,
Много работы ещё предстоит совершить мне сегодня.
Прометей же, улыбнувшись про себя, отвечал:
Дни твои вечны, и вечен твой труд, как прибрежные волны;
Что за беда, если чуть отдохнёшь? ведь всегда будет завтра.
Я же, твой скромный помощник и друг, облегчу тебе бремя,
Лишь отпросись у Морфея раздуть мне меха напоследок.
Гефест с трудом поднялся со скамьи, но не успел он и сделать несколько шагов по направлению к мехам, как в бессилии опустился он на каменный пол и тут же захрапел. Прометей, кинув на него взгляд, осторожно подошёл к мехам сам и как следует их раздул. Затем он вернулся к наковальне, и за считанные минуты докончил работу. Замкнув последнее звено, титан опустил цепь в чан с холодной водой, и, вытащив, рванул её что есть силы поперёк груди, но ни единое звено не дало слабину.
─ Да не упрекнёшь ты меня, пробудившись, что я плохо тебе помог! ─ рассмеялся Прометей. ─ Ещё послужит эта цепь к твоей славе, о друг мой.
Но крепко спящий Гефест ничего не мог ответить ему. Тогда Прометей подошёл к печи и с минуту постоял возле неё, вглядываясь в языки пламени и пытаясь прочитать в них свою судьбу. Затем медленно протянул он руку в самый огонь и достал один из этих языков. Неугасимое пламя заметалось по его ладони, прожигая её до костей, но титан неумолимо сжал кулак, закрыв ему путь на свободу, и так вышел из кузницы.
Как призрак, пронёсся он вниз по склону Олимпа, едва касаясь земли ногами, и не успела ещё белокурая Селена воссесть на вершине небосклона, как домчался он до цели. Гулко постучал Прометей в знакомую дверь. Крестьянин встал с ложа и не понимая спросонья, что случилось, отворил дверь своему благодетелю. Только он раскрыл рот, чтобы спросить Прометея, что привело его в столь поздний час, как взору его предстало то, чего ему не доводилось видеть никогда в жизни. Титан разжал кулак, и всю землянку осветило неистовое, мечущееся пламя. Крестьянин в страхе рухнул на колени и только что не зарыл в голову в землю, боясь ослепнуть, но Прометей могучей рукой поднял его с земли и поднёс огонь прямо к его лицу.
─ Смотри, ─ промолвил титан, ─ вот то, что исцелит твоего сына.
Вдвоём они смастерили посреди землянки нечто вроде очага, и спустя час снадобье было готово. Крестьянин, весь в волнении, разбудил больного сына и дрожащими руками поднёс к его рту чашу с горячей похлёбкой. Ребёнок было заплакал, но по настоянию отца выпил всё. Крестьянин с облегчением вздохнул и уселся в углу.
─ Теперь, - тихо сказал он, глядя на засыпающего сына, ─ если только старуха меня не обманула, то через день он уже будет здоров.
Прометей ничего ему не ответил. Он пристально смотрел на костёр, горевший на полу и огромные тени, отбрасываемые им на стены.
─ Что мне делать с твоим даром, о благодетель, когда я вылечу моего сына? ─ робко спросил его крестьянин. ─ Велишь ли ты мне потушить его и не рассказывать о случившемся ни единой живой душе?
Прометей покачал головой и ответил:
─ Я могу повелеть тебе лишь то, что ты сам захочешь исполнить, ибо я не бог, но всего лишь титан. Делай, как считаешь нужным. Но только помни: если ты выберешь хранить огонь, нелегко придётся тебе ─ так же, как и любому другому из людей, кому он достанется.
И сказав это, Прометей встал и вышел.
Придя домой, он в бессилии повалился на жёсткое ложе и проспал до следующего вечера. Проснувшись, он высунулся из пещеры и, сжав брови, внимательно осмотрел всю землю, расстилавшуюся от подножья Олимпа до самого горизонта. Всюду царила первозданная тьма, и лишь там, откуда вернулся он прошлой ночью, мерцал бледный, еле заметный свет. И понял Прометей, что не решился крестьянин избавиться от огня. Ночь провёл титан в раздумьях, а наутро, как ни в чём ни бывало, поднялся на вершину священной горы, и посетил Гефеста (не заметившего, естественно, какой-либо пропажи), и заглянул к Музам, и даже сыграл с Гермесом в кости – словом вёл себя, как и прежде, как будто ничего не произошло. Лишь когда снова на землю опустилась ночь, Прометей возвратился к себе и стоя у входа в пещеру, опять вперил глаза во тьму. И увидел уже Прометей не один, а два мерцающих огонька вдали. И следующий день провёл титан точно так же, и на исходе него снова внимательно осмотрел землю, и увидел уже пять огоньков, а ещё через день – десять. И продолжалось так ещё с месяц, пока целое море огней не предстало пред взором Прометея однажды ночью, и подходили эти огни к самому подножью Олимпа, и доходили до горизонта, и исчезали за ним. Тогда добрался Прометей до горизонта, и увидел он, что и за ним, продолжается цепь огней, и ищет себе путь к горизонту следующему. Тогда Прометей вернулся к себе в пещеру и более уже не осматривал землю перед сном.
Боги же веселились и пировали на вершине Олимпа, и не ведали о том, что вершилось под ними. Но вот настал день, когда пришла пора Зевсу-громовержцу взойти на свою колесницу и показать пред людьми силу верховного бога, чтобы не забывали они в сердце своём, кто хозяин над ними. И взял Зевс пучок молний, и промчался по небу, окружённый чёрными тучами. И не успел он подыскать место, куда собирался бросить первую молнию, как вдруг увидел он под собой россыпь огоньков и чуть не выронил от неожиданности поводья.
─ Как! ─ в гневе воскликнул Зевс. ─ Огонь у людей? Невозможно!
Вихрем обрушился он на землю, разметал, растоптал все жилища вместе с их обитателями, глянул вокруг - и увидел, что повсюду на земле мерцали такие же огоньки. И понял тогда Громовержец, что случилось непоправимое.
В то время сидел Прометей в пещере и, как прочие люди, грелся у самодельного костра. И когда заслышал он, как рвёт и мечет повелитель надземного мира, титан догадался, что замысел его наконец раскрыт, и недолго осталось ему ждать зловещих Эриний.
«Нет, не жаль мне себя, ─ подумал Прометей, с грустью глядя на костёр, который вот-вот должен был угаснуть. ─ Жалко будет, если боги отнимут у людей мой дар, и уже не останется у них надежды на жизнь лучшую».
Поразмыслил титан, и когда последний, одинокий язык пламени заметался на конце недогоревшей ветки, протянул Прометей руку, взял его, раскрыл себе грудь и вложил себе огонь в самое сердце. Ибо знал он, что бессмертен, и сердце его никогда не перестанет биться, а значит, и огонь в нём никогда не перестанет пылать.
Тогда, не теряя времени, полетел он снова к людям, и начал обходить все места, где побывал разгневанный Зевс, и везде, где тот с яростью тушил огонь, Прометей доставал его из сердца и возжигал снова. И вышли к нему люди, и говорили ему:
─ Зачем стараешься ты, о титан? Ведь всё равно вернётся Зевс и затушит огонь снова, а нас лишит жизни. Только горе нам от этого огня.
─ Что ж, ─ отвечал Прометей. ─ Если хотите жить без огня, как раньше, то нечего мне тут делать, правда ваша.
И уходил, оставив их в холоде.
Но были и другие, что выходили к Прометею и говорили ему:
─ Подскажи, о титан, как сделать нам, чтобы посеять пламя снова? Ибо мы видим, как стараешься ты ради нас, и одинок, и мы хотим быть тебе подмогой. Если ты вложил огонь в сердце своё, то вложи его и в наши сердца, и вместе мы сделаем огонь неугасимым.
И осмотрел Прометей вышедших к нему, и сказал так:
─ Только большое сердце способно вместить огонь. Да подойдут ко мне те, у кого большое сердце.
И подошли к нему по одному из ста, и каждому из них Прометей раскрыл грудь и вложил по частице того огня, что пылал в сердце у него самого. И стиснув зубы и подняв голову, разошлись эти люди по земле и сеяли везде огонь, как и он. Прометей же летел и летел дальше, стремясь развеять огонь по всему свету, пока возмездие богов не настигло его
Зевс же был неумолим. Он вызвал к себе Гермеса и повелел ему натак;
─ Собери зверей в лесах, рыб в морях, горных орлов и подземных червей, возьми само Солнце и Луну в помощники, ищи днём и ночью, допрашивай, угрожай, пытай, истребляй тысячами, но найди и приведи сюда святотатца, живого или мёртвого, чтоб ответил он сполна за свои злодеяния!
И Гермес обулся в крылатые сандалии, и быстрее ветра помчался исполнять волю Громовержца. И вот наконец нашёл он в далёком краю Прометея, в бессилии опустившегося на придорожный камень.
─ А, вот и ты! ─ торжествующе воскликнул Гермес. ─ Ведь я так и знал! Кому бы ещё хватило наглости украсть огонь из-под носа у самого Зевса? Воистину, даже меня, покровителя воров, ты превзошёл в искусстве воровства. Что ж, завидую и преклоняюсь, о титан!
И Гермес со смехом поклонился ему до земли.
─ Не сравнивай себя со мной, ─ сказал Прометей, не глядя на него, ─ ибо ты всегда воровал, чтобы насладиться за счёт чужих страданий; я же своим воровством другим принёс счастье, а себя обрёк на муки.
─ Ты мог располагать всем тем, что и боги, ─ насупился Гермес. ─ Ты мог быть равным нам, но ты выбрал людей. Так что не жди от меня утешений. Вставай, и я поведу тебя на Олимп.
─ Не надо мне ни охраны, ни провожатых, ─ ответил Прометей. ─ Наутро я сам предстану перед троном Громовержца, и пусть он выберет для меня кару, какую ему будет угодно. То что было предназначено мне, я уже совершил.
И Гермес, хотя не верил никому, а тем паче самому себе, оставил Прометея с твёрдой уверенностью в том, что тот поступит, как и сказал.
И едва взошла заря, как Прометей был уже на Олимпе. И встретили его три эриннии, лица которых были скрыты капюшонами, и проводили его в зал, где на троне восседал сам Зевс, повелитель всего живого на земле.
─ Нет такого наказания, которого бы ты не заслужил, ─ промолвил Зевс, ─ ибо ты предал не только меня, но и весь мир. Ты нарушил изначальную гармонию этого мира, и её уже никто не сможет воссоздать.
─ Разве гармония в том, ─ спросил Прометей, ─ чтобы одни вечно радовались жизни, заставляя других её проклинать?
─ Да, ─ ответил ему Зевс, ─ и в этом тоже, но увы, тебе не хватило разума, чтобы это понять. Чтобы понять, почему небо голубое, а земля черна. И что если окунуть небо в землю, то земля не станет светлее, и лишь небо потеряет свою чистоту.
─ А может, ─ усмехнулся Прометей, ─ пока не притянешь небо к земле, не поймёшь, что оно кажется нам таким чистым и прекрасным лишь потому, что далеко, а коль рассмотреть поближе, так оно, не ровен час, окажется грязнее навоза…
─ Уведите его отсюда, живо! ─ заорал Громовержец, ударив скипетром так, что пол пошёл трещинами. ─ Клянусь, больше я не перемолвлюсь с тобой ни словом, жалкий вор! Теперь мой верный орёл позаботиться о тебе. Уведите его и пусть Гефест, мой нерадивый сын, оставит его прикованным между небом и землёй ─ ведь всё равно ни здесь, ни там он не почувствует себя на своём месте!
И эриннии увели Прометея, и довели его до самого краю света, до страны Гипербореев, и там, посредине отвесной скалы, которая, словно копьё, пронзала облака, Гефест со слезами на глазах стал приковывать друга к холодному камню.
─ Узнаю эту цепь! ─ воскликнул Прометей, следя за его работой. ─ Так вот для кого она предназначалась! Ну что ж, испытаем её на прочность, теперь уже как следует ─ как-никак целая вечность впереди.
─ Перестань, заклинаю тебя! ─ взмолился Гефест. ─ Только подумать, я, творящий над тобой расправу, плачу, а ты, обречённый на вечные муки, смеешь шутить! Лучше бы ты сейчас просил у Зевса прощения, может, он и смилостивился бы над тобой.
─ Нет, никогда, ─ отвечал Прометей. ─ Ведь ты сам знаешь, что это бесполезно. Да и не за что мне просить прощёния. Я сделал то, что должен был сделать, и если бы был предо мною сейчас огонь, то я бы не колеблясь украл его снова.
─ Несчастный! ─ сказал Гефест. ─ Ведь ты так и не достиг того, чего хотел ─ ты не принёс людям счастье, а себя погубил. Во имя чего?
─ Отставить разговоры! ─ строго оборвала его старшая из эринний. ─ Заканчивай уже и пойдём обратно. И у нас, и у тебя ещё много дел на сегодня.
─ Я принёс им счастье, ─ с трудом вымолвил Прометей, так как цепь стянула ему шею, не давая опуститься. ─ Я принёс, только немногие из них познали его…
И окончив работу, удалился безутешный Гефест, и улетели сумрачные эриннии. Но недолго Прометей коротал время в одиночестве ─ вскоре прилетел к нему чёрный как смоль Орёл, преданный спутник Громовержца, всегда готовый исполнить любое его поручение. Орёл сел на камень, достал какие-то записи и, послюнявя коготь, принялся их листать.
─ Тэк-с, ─ заговорил Орёл, ─ ну что сказать… Плохи твои дела, очень плохи. А ведь самое плохое – что ведь во всём только ты сам, только сам виноват. Ведь к тебе же все как к своему относились. Как к родному. Как к облечённому, так сказать, доверием. И что в результате? Взял и всё испортил. И себе жизнь испортил, и другим.
Прометей же молчал и улыбался солнцу.
─ Так что делать нечего, ─ продолжал Орёл. ─ Ты уж не обессудь.
И он набросился на Прометея, и что есть силы ударил его клювом в грудь, а клюв у Орла был словно топор. Потоком хлынула кровь из груди титана, и обнажилось всё, что было внутри неё. С торжествующим клёкотом ударил Орёл Прометея в самое сердце, но тут посыпались искры, и он кубарем полетел на землю.
─ Караул! ─ закричал Орёл, катаясь от боли по земле. ─ О боги, как жжётся! Мерзавец, ты у меня за это поплатишься!
И Орёл снова напал на Прометея, и стал терзать его со всей яростью, разрывая в клочья мышцы и дробя кости железным клювом, но ни звука не издавал титан, и лишь сильнее разгорался огонь в сердце его. И как ни тщился Орёл вырвать сердце из груди Прометея, чтобы потушить злосчастное пламя, каждый раз он с воем отлетал от своей жертвы, зарывшись дымящимся клювом в перья.
И чудным образом, как только Орёл отрывался от пытки, зарастали на Прометее все нанесённые им раны. И огонь в его сердце горел и горел, придавая ему сил снова и снова, и как вечна пытка, так же вечно и пламя, и так же вечен сам Прометей.
И каждый из тех, в чьём сердце горит огонь, не знает страха и никогда не теряет надежды. Ибо он знает, что единожды зажжённый, огонь сей неугасим, и даже после смерти того, кто носит огонь в сердце своём, он будет гореть и дальше, освещая нам путь в ночи.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-06-05 07:12 pm (UTC)там была печень. замалчивается роль Геракла...
ересь на св. писание эллинов.
no subject
Date: 2011-06-05 07:49 pm (UTC)как сам-то?
no subject
Date: 2011-06-05 07:59 pm (UTC)no subject
Date: 2011-06-05 09:51 pm (UTC)no subject
Date: 2011-06-06 11:32 am (UTC)no subject
Date: 2011-06-06 04:17 pm (UTC)конечно, в наш век никто такие простыни читать не будет
no subject
Date: 2011-06-06 04:18 pm (UTC)no subject
Date: 2011-06-06 08:26 pm (UTC)с моим резюме там вид на жительство хер выбьешь